У здания богатая история. После революции сюда селили советскую номенклатуру — потом многих и новых, и старых жителей дома репрессировали (об этом можно прочитать в книге историков Владлена Измозика и Наталии Лебиной «Петербург советский. „Новый человек“ в старом пространстве»).

В разное время в доме жили композитор Дмитрий Шостакович (его бюст установлен в курдонере, открывающем Кронверкскую улицу), актер Борис Бабочкин, маршал Леонид Говоров.

Вероятно, самым известным жильцом наряду с Шостаковичем был первый секретарь Ленинградского обкома ВКП(б) Сергей Киров — он жил в Доме трех Бенуа с 1926 года до своей смерти в 1934-м. В доме работает Музей С. М. Кирова, который занимает в том числе бывшую квартиру соратника Сталина: в ней во многом восстановили интерьеры, какими они были при жизни Сергея Мироновича. Любопытно, что в той же парадной находится Управление ФСБ по Петроградскому району.

Сегодня Дом трех Бенуа — плавильный котел разных социальных страт: элитные апартаменты соседствуют с коммуналками, демократичная столовая на первом этаже — с изысканной фотостудией в башне. Вместе с краеведом Валентином Приваловым, изучающим Петроградскую сторону, мы сходили в гости к семейной паре, которая живет в коммуналке под квартирой Шостаковича со стороны Большой Пушкарской улицы. В Музее Кирова для нас провели экскурсию по квартире Сергея Мироновича. А историк архитектуры Вадим Басс рассказал о том, в чем особенности Дома трех Бенуа.

ВАДИМ БАСС кандидат искусствоведения, доцент факультета истории искусств Европейского университета

У этой истории, как обычно, несколько слоев. Первый — архитектурно-исторический (ну и градостроительный заодно). И здесь как раз все более-менее очевидно и тривиально. Начало XX века, после открытия постоянного Троицкого моста (подарочек к двухсотлетию города) Петроградская сторона стремительно превращается в фешенебельный и буржуазный кусок города. Этакий заповедник среднего класса (в интервале от lower до upper), с которым, собственно, и связывается нормальное развитие капиталистического общества и капиталистического же города. С тех пор у Каменноостровского и Большого проспектов появилась важная функция — туда обычно водят туристов смотреть, «как было бы, если бы не…». Если бы Европа не сошла с ума и не свалилась в шизофрению Первой мировой, если бы не революции, войны и прочие характерные для XX века альтернативы спокойному и несколько филистерскому существованию.

Существованию, формулой которого и является дом Первого российского страхового общества — как, наверное, и все творчество Леонтия Бенуа. Неслучайно в качестве «Калабуховского дома», где «один в семи комнатах» обитал профессор Преображенский, снимали другой жилой комплекс работы того же архитектора — дом Страхового общества «Россия» на Моховой. Но то история еще конца XIX столетия, а ансамбль, точнее целый микрорайон (в него входят два жилых комплекса — по проспекту и Кронверкской улице), на Петроградской — это уже 1910-е. К этому моменту Леонтий Бенуа с Александром Гунстом уже построили для Первого российского страхового общества жилой комплекс на Лубянке в Москве. В 1910 году был устроен конкурс на ансамбль на Каменноостровском. Победил в нем проект Николая Васильева и Александра Дмитриева: их пижонская перспектива в духе финского «национального романтизма» — наверное, одна из самых популярных картинок в книгах по истории петербургской архитектуры начала века. Но строить пригласили не их, а Бенуа с Гунстом, проект которых премии не получил, но был рекомендован к приобретению заказчиком. Здание строится в 1911–1912 годах при участии Юлия и Альберта Бенуа, а в 1913–1914 годах Леонтий и Юлий возводят дом по Кронверкской улице.

К 1910-м годам фешенебельный доходный дом — это своего рода технология. Продукт, который возникает на пересечении высочайшей профессиональной культуры (она отлично заменяет модный у историков искусства «гений») и социального опыта, социальной осознанности. Это, кстати, объясняет, почему нормальная квартира для «высшего среднего класса» начала XX века — лучшее, наверное, что породила отечественная архитектура в смысле жилья. И по части планировки и ее осмысленности (размеры и форма комнат, их ориентация и связь, доступ к дневному свету, выступы, складки, скругления объемов), и по части удобств (лифты, отопление, канализация, электричество, телефон, прачечная, гаражи и прочее). И там отлично можно было поселить и председателя правления банка 1910-х, и затем председателя исполкома 1920-х — или попилить на комнаты и вселить «жилтоварищей». Просто архитектор Бенуа для изначальных обитателей этого дома — «социально близкий». Это понимание стандартов комфорта, стандартов современного образа, стиля жизни — то, что отличает архитекторов столетней давности (в массе) от их сегодняшних коллег.

Вообще-то, доходный дом — это типовой объект европейской (и русской) архитектуры второй половины XIX — начала XX века. Город (будь то османовский Париж, Берлин, Вена или Петербург) из таких домов по преимуществу и состоит. В послужном списке петербургского архитектора рубежа столетий — преимущественно доходные дома. Постепенно нарастает масштаб (вспомним, например, огромный комплекс жилых домов Н.И. Львовой в Угловом переулке — это еще 1870-е), появляются и новые девелоперы — банки, страховые компании, кооперативные товарищества собственников жилья. Что, кстати, тоже есть примета «мирных» времен: такой девелопмент предполагает предсказуемость и долгосрочный кредит. Но кто же знал…

Ансамбль на Каменноостровском построен подобно многим другим петербургским жилым комплексам — парадный двор-курдонер плюс система дворов поменьше. От собратьев его отличает не только большое композиционное разнообразие, но и некоторая общая — вполне «буржуазная» — однородность композиции, сознательная сдержанность, ослабленность, что ли. В те же годы появляется архитектура, использующая классический арсенал куда более сильным образом: те же дома Маркова от В. Щуко, беренсовское немецкое посольство, белогрудовские дома Розенштейна или Гонцкевича на Большом проспекте П.С. Под этими домами действительно «струится кровь», из них вполне недвусмысленно растет уже новый, жестокий век. А у Леонтия Бенуа — «ничего слишком». Это примерно как на гоночных машинах ставят ограничитель скорости. Здесь бог действительно в деталях. Культура которых, кстати, постепенно ушла — как и культура жизни «в семи комнатах». Свидетельством чему являются превосходные в своем роде послевоенные вещи на Петроградской, тот же «профессорский дом» Гурьева — Фромзеля напротив нашего героя. Композиционно — блестящий и тактичнейший ответ Бенуа, членение то же: два плюс три, два этажа основания и дальше «основная часть» на три этажа. Получается сдержанно, классически и без форсирования. А вот детали у предшественников — все равно наших понежнее. Хотя иногда и прорываются неожиданно нарисованные, лаконичные вещи вроде балконов на кронштейнах.

Такая архитектура не особенно поддается стилевым определениям, все эти «классицизирующие эклектики» и «неоклассики»-«необарокко» ее плохо схватывают. В мире для подобного языка обычно используют слово-зонтик «боз-ар» — по названию École des Beaux Arts, сделавшей такой способ работы с историческим языком интернациональным стандартом. Леонтий Бенуа, кстати, и французскую традицию, и саму школу знал превосходно и даже использовал опыт парижских коллег в реформе Академии художеств 1890-х.

Неслучайно комплекс Первого страхового общества полюбили и представители «творческих профессий» — архитекторы, художники, композиторы. Эта легкомысленная архитектура отлично подходит не только для людей серьезных, банкиров и генералов, но и для тех, кто думал «жизнь просвистать скворцом, заесть ореховым пирогом». Впрочем, после убийства главного обитателя дома на Каменноостровском — на волне Большого террора — приезжали за всеми.